Эта личность мне знакома знак допроса вместо

Бродский. - onoff49

Эта личность мне знакома! Знак допроса вместо тела. личность: не человек, не мужчина, а личность, т.е. "установить чью-л. личность" (узнать, что за. И мне нравилось это лучше, чем отчий дом, потому что так будет везде потом. Совнаркома, Наркомпроса, Мининдела! Эта местность мне знакома, как окраина Китая! Эта личность мне знакома! Знак допроса вместо тела. Председатель Совнаркома, Наркомпроса, Мининдела! Эта местность мне знакома, как окраина Китая! Эта личность мне знакома! Знак допроса вместо.

Кремль маячит, точно зона; говорят, в миниатюре. Входит Сталин с Джугашвили, между ними вышла ссора. Быстро целятся друг в друга, нажимают на собачку, и дымящаяся трубка Так, по мысли режиссера, и погиб Отец Народов, в день выкуривавший пачку.

И стоят хребты Кавказа как в почетном карауле. Из коричневого глаза бьет ключом Напареули. Друг-кунак вонзает клык в недоеденный шашлык. Входит с криком Заграница, с запрещенным полушарьем и с торчащим из кармана горизонтом, что опошлен.

A Show of Scrutiny - Critical Role - Campaign 2, Episode 2

Обзывает Ермолая Фредериком или Шарлем, Придирается к закону, кипятится из-за пошлин, восклицая: Пролетарии всех стран Маршируют в ресторан. Входят Мысли о Грядущем, в гимнастерках цвета хаки. Вносят атомную бомбу с баллистическим снарядом. Они пляшут и танцуют: Русский с немцем лягут рядом; например, под Сталинградом". И, как вдовые Матрёны, глухо воют циклотроны.

В Министерстве Обороны громко каркают вороны. Входишь в спальню -- вот те на: Входит некто православный, говорит: У меня в душе Жар-птица и тоска по государю. Скоро Игорь воротится насладиться Ярославной. Дайте мне перекреститься, а не то -- в лицо ударю. Хуже порчи и лишая -- мыслей западных зараза. Пой, гармошка, заглушая саксофон -- исчадье джаза". И лобзают образа с плачем жертвы обреза Входят Мысли о Минувшем, все одеты как попало, с предпочтеньем к чернобурым.

На классической латыни и вполголоса по-русски произносят: Но -- не хватит алфавита. И младенец в колыбели, слыша "баюшки-баю", отвечает: Входят строем пионеры, кто -- с моделью из фанеры, кто -- с написанным вручную содержательным доносом. С того света, как химеры, палачи-пенсионеры одобрительно кивают им, задорным и курносым, что врубают "Русский бальный" и вбегают в избу к тяте выгнать тятю из двуспальной, где их сделали, кровати.

Не задушишь, не убьешь. Входит Лебедь с Отраженьем в круглом зеркале, в котором взвод берёз идет вприсядку, первой скрипке корча рожи. Пылкий мэтр с воображеньем, распаленным гренадером, только робкого десятку, рвет когтями бархат ложи. Свесясь с печки, дрянь косая с голым задом донимает инвалида, гвоздь кусая: У меня внутри болит". Входит Мусор с криком: Дверь в пещеру гражданина не нуждается в "сезаме". То ли правнук, то ли прадед в рудных недрах тачку катит, обливаясь щедрым недрам в масть кристальными слезами.

И за смертною чертою, лунным блеском залитою, челюсть с фиксой золотою блещет вечной мерзлотою.

эта личность мне знакома знак допроса вместо

Знать, надолго хватит жил тех, кто головы сложил. Мы заполнили всю сцену! Остается влезть на стену! Взвиться соколом под купол!

Либо всем, включая кукол, языком взбивая пену, хором вдруг совокупиться, чтобы вывести гибрида. Бо, пространство экономя, как отлиться в форму массе, кроме кладбища и кроме черной очереди к кассе? Эх, даешь простор степной без реакции цепной! Входит Вечер в Настоящем, дом у чорта на куличках. Скатерть спорит с занавеской в смысле внешнего убранства. Исключив сердцебиенье -- этот лепет я в кавычках - ощущенье, будто вычтен Лобачевский из пространства.

Ропот листьев цвета денег, комариный ровный зуммер. Глаз не в силах увеличить шесть-на-девять тех, кто умер, кто пророс густой травой. Впрочем, это не впервой. Ты теперь один на свете. Помнишь песню, что, бывало, я в потемках напевала?

Это -- кошка, это -- мышка. Это -- лагерь, это -- вышка. Это -- время тихой сапой убивает маму с папой". Многих я знал в лицо. Видимо, это -- боги местных рек и лесов, хранители тишины, либо -- сгустки чужих, мне невнятных воспоминаний. Что до женских фигур -- нимф и. Суслик не выскочит и не перебежит тропы. Не слышно ни птицы, ни тем более автомобиля: И по небу разбросаны, как вещи холостяка, тучи, вывернутые наизнанку и разглаженные. Пахнет хвоей, этой колкой субстанцией малознакомых мест.

Изваяния высятся в темноте, чернея от соседства друг с дружкой, от безразличья к ним окружающего ландшафта. Заговори любое из них, и ты скорей вздохнул бы, чем содрогнулся, услышав знакомые голоса, услышав что-нибудь вроде "Ребенок не от тебя" или: Лучшие среди них были и жертвами и палачами.

эта личность мне знакома знак допроса вместо

Хорошо, что чужие воспоминанья вмешиваются в твои. Хорошо, что некоторые из этих фигур тебе кажутся посторонними. Их присутствие намекает на другие событья, на другой вариант судьбы -- возможно, не лучший, но безусловно тобою упущенный. Это освобождает -- не столько воображение, сколько память -- и надолго, если не навсегда.

Узнать, что тебя обманули, что совершенно о тебе позабыли или -- наоборот -- что тебя до сих пор ненавидят -- крайне неприятно. Но воображать себя центром даже невзрачного мирозданья непристойно и невыносимо. Редкий, возможно, единственный посетитель этих мест, я думаю, я имею право описывать без прикрас увиденное.

Вот она, наша маленькая Валгалла, наше сильно запущенное именье во времени, с горсткой ревизских душ, с угодьями, где отточенному серпу, пожалуй, особенно не разгуляться, и где снежинки медленно кружатся, как пример поведения в вакууме. Что на вершину посмотреть что в корень -- почувствуешь головокруженье, рвоту; и я предпочитаю воду, хотя бы -- пресную. Вода -- беглец от места, предместья, набережной, арки, крова, из-под моста -- из-под венца невеста, фамилия у ней -- серова.

Волна всегда стремится от отраженья, от судьбы отмыться, чтобы смешаться с горизонтом, с солью -- с прошедшей болью. Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперед: Мы останемся смятым окурком, плевком, в тени под скамьей, куда угол проникнуть лучу не даст.

И слежимся в обнимку с грязью, считая дни, в перегной, в осадок, в культурный пласт.

йПУЙЖ вТПДУЛЙК. рТЕДУФБЧМЕОЙЕ

Замаравши совок, археолог разинет пасть отрыгнуть; но его открытие прогремит на весь мир, как зарытая в землю страсть, как обратная версия пирамид. Прошло что-то около года. Я вернулся на место битвы, к научившимся крылья расправлять у опасной бритвы или же -- в лучшем случае -- у удивленной брови птицам цвета то сумерек, то испорченной крови.

Теперь здесь торгуют останками твоих щиколоток, бронзой загорелых доспехов, погасшей улыбкой, грозной мыслью о свежих резервах, памятью об изменах, оттиском многих тел на выстиранных знаменах. Развалины -- род упрямой архитектуры, и разница между сердцем и черной ямой невелика -- не настолько, чтобы бояться, что мы столкнемся однажды вновь, как слепые яйца.

По утрам, когда в лицо вам никто не смотрит, я отправляюсь пешком к монументу, который отлит из тяжелого сна. И на нем начертано: Но читается как "завыватель". А в полдень -- как "забыватель". Ему все казалось огромным: Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда. Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака, на лежащего в яслях ребенка издалека, из глубины Вселенной, с другого ее конца, звезда смотрела в пещеру.

И это был взгляд Отца. Разрешат отстрел утки, рябчика, вальдшнепа. И легкое чутко дернется: Но и помимо этого мир вокруг меняется так стремительно, точно он стал колоться дурью, приобретенной у смуглого инородца. Дело, конечно, не в осени. И не в чертах лица, меняющихся, как у зверя, бегущего на ловца, но в ощущении кисточки, оставшейся от картины, лишенной конца, начала, рамы и середины.

эта личность мне знакома знак допроса вместо

Не говоря -- музея, не говоря -- гвоздя. И поезд вдали по равнине бежит, свистя, хотя, вглядевшись как следует,ты не заметишь дыма. Но с точки зренья ландшафта, движенье необходимо.

Это относится к осени, к времени вообще, когда кончаешь курить и когда еще деревья кажутся рельсами, сбросившими колеса, и опушки ржавеют, как узловые леса. И в горле уже не комок, но стопроцентный ёж -- ибо в открытом море больше не узнаешь силуэт парохода, и профиль аэроплана, растерявший все нимбы, выглядит в вышних странно.

И.Бродский. "Представление"

Так прибавляют в скорости. Что бы узнал древний римлянин, проснись он сейчас? Дрова, очертания облака, голубя в верхотуре, плоскую воду, что-то в архитектуре, но -- никого в лицо. Так некоторые порой ездят еще за границу, но, лишены второй жизни, спешат воротиться, пряча глаза от страха, и, не успев улечься от прощального взмаха, платочек трепещет в воздухе. Другие, кому уже выпало что-то любить больше, чем жизнь, в душе зная, что старость -- это и есть вторая жизнь, белеют на солнце, как мрамор, не загорая, уставившись в некую точку и не чужды утех истории.

Потому что чем больше тех точек, тем больше крапинок на проигравших в прятки яйцах рябчика, вальдшнепа, вспугнутой куропатки.

эта личность мне знакома знак допроса вместо

Назидание I Путешествуя в Азии, ночуя в чужих домах, в избах, банях, лабазах -- в бревенчатых теремах, чьи копченые стекла держат простор в узде, укрывайся тулупом и норови везде лечь головою в угол, ибо в углу трудней взмахнуть -- притом в темноте -- топором над ней, отяжелевшей от давеча выпитого, и аккурат зарубить тебя насмерть. Вписывай круг в квадрат.

II Бойся широкой скулы, включая луну, рябой кожи щеки; предпочитай карему голубой глаз -- особенно если дорога заводит в лес, в чащу.

Вообще в глазах главное -- их разрез, так как в последний миг лучше увидеть то, что -- хотя холодней -- прозрачнее, чем пальто, ибо лед может треснуть, и в полынье лучше барахтаться, чем в вязком, как мед, вранье. III Всегда выбирай избу, где во дворе висят пеленки.

Якшайся лишь с теми, которым под пятьдесят. Мужик в этом возрасте знает достаточно о судьбе, чтоб приписать за твой счет что-то еще себе; то же самое -- баба. Прячь деньги в воротнике шубы; а если ты странствуешь налегке -- в брючине ниже колена, но не в сапог: В Азии сапоги -- первое, что крадут.

IV В горах продвигайся медленно; нужно ползти -- ползи. Величественные издалека, бессмысленные вблизи, горы есть форма поверхности,поставленной на попа, и кажущаяся горизонтальной вьющаяся тропа в сущности вертикальна.

Лежа в горах -- стоишь, стоя -- лежишь, доказывая, что, лишь падая, ты независим. Так побеждают страх, головокруженье над пропастью либо восторг в горах. V Не откликайся на "Эй, паря! Даже зная язык, не говори на. Старайся не выделяться -- в профиль, анфас; порой просто не мой лица. И когда пилой режут горло собаке, не морщься.

Куря, гаси папиросу в плевке.

Что до вещей, носи серое, цвета земли; в особенности -- бельё, чтоб уменьшить соблазн тебя закопать в. VI Остановившись в пустыне, складывай из камней стрелу, чтоб, внезапно проснувшись, тотчас узнать по ней, в каком направленьи двигаться. Демоны по ночам в пустыне терзают путника. Внемлющий их речам может легко заблудиться: Призраки, духи, демоны -- дома в пустыне. Ты сам убедишься в этом, песком шурша, когда от тебя останется тоже одна душа.

По Европе бродят нары в тщетных поисках параши, натыкаясь повсеместно на застенчивое быдло. Размышляя о причале, по волнам плывет "Аврора", чтобы выпалить в начале непрерывного террора. Ой ты, участь корабля: Входят Герцен с Огаревым, воробьи щебечут в рощах. Что звучит в момент обхвата как наречие чужбины. Лучший вид на этот город - если сесть в бомбардировщик. Глянь - набрякшие, как вата из нескромныя ложбины, размножаясь без резона, тучи льнут к архитектуре. Кремль маячит, точно зона; говорят, в миниатюре.

Входит Сталин с Джугашвили, между ними вышла ссора. Быстро целятся друг в друга, нажимают на собачку, и дымящаяся трубка Так, по мысли режиссера, и погиб Отец Народов, в день выкуривавший пачку. И стоят хребты Кавказа как в почетном карауле.

Из коричневого глаза бьет ключом Напареули. Друг-кунак вонзает клык в недоеденный шашлык. Входит с криком Заграница, с запрещенным полушарьем и с торчащим из кармана горизонтом, что опошлен.

Обзывает Ермолая Фредериком или Шарлем, Придирается к закону, кипятится из-за пошлин, восклицая: Пролетарии всех стран Маршируют в ресторан. Входят Мысли О Грядущем, в гимнастерках цвета хаки. Вносят атомную бомбу с баллистическим снарядом.

Они пляшут и танцуют: Русский с немцем лягут рядом; например, под Сталинградом". И, как вдовые Матрены, глухо воют циклотроны. В Министерстве Обороны громко каркают вороны. Входишь в спальню - вот те на: Входит некто православный, говорит: У меня в душе Жар-птица и тоска по государю. Скоро Игорь воротится насладиться Ярославной.

Дайте мне перекреститься, а не то - в лицо ударю. Хуже порчи и лишая - мыслей западных зараза. Пой, гармошка, заглушая саксофон - исчадье джаза". И лобзают образа с плачем жертвы обреза Входят Мысли О Минувшем, все одеты как попало, с предпочтеньем к чернобурым. На классической латыни и вполголоса по-русски произносят: Но - не хватит алфавита.

И младенец в колыбели, слыша "баюшки-баю", отвечает: Входят строем пионеры, кто - с моделью из фанеры, кто - с написанным вручную содержательным доносом. С того света, как химеры, палачи-пенсионеры одобрительно кивают им, задорным и курносым, что врубают "Русский бальный" и вбегают в избу к тяте выгнать тятю из двуспальной, где их сделали, кровати.

Не задушишь, не убьешь. Входит Лебедь с Отраженьем в круглом зеркале, в котором взвод берез идет вприсядку, первой скрипке корча рожи. Пылкий мэтр с воображеньем, распаленным гренадером, только робкого десятку, рвет когтями бархат ложи.

Свесясь с печки, дрянь косая с голым задом донимает инвалида, гвоздь кусая: У меня внутри болит". Входит Мусор с криком: Дверь в пещеру гражданина не нуждается в "сезаме".